Кеворк Кеворкян: Какой вопрос  Вы чаще всего задаете себе?

А.Фрейндлих: Я часто спрашиваю, достаточно ли я сама соответствую тому уровню, который предъявляю окружающим.

- А чего Вы хотите от них?

- Хочу их видеть добрыми и справедливыми. Я люблю людей, поглощенных своей работой, от чего появляется искра, которая и движет миром.

- Есть люди, которых не захватила полностью работа, но ведь они в этом не виноваты.

- Да, конечно, тому есть причины, они существуют вне человека и трудно преодолимы. Но множество причин и внутри личности, например, многие считают, что они явились на свет как подарок всем нам ... Сам факт их существования достаточен для таких людей. Я не приемлю такой позиции.

- А Вы себя не ощущали таким подарком ...

- Ну, может быть, только на Новый год ... Шучу, конечно.

- Чувствовали ли Вы себя неуверенной?

- Да. Тридцать лет работаю в театре и перед каждой премьерой чувствую себя неуверенно, никогда не знаю, какой станет первая встреча со зрителем. Но эта неуверенность продуктивна, она заставляет меня максимально мобилизоваться.

- Кого Вы ищете в таких случаях, я имею в виду, в театре – к кому Вам хочется зайти, подойти?

- Перед премьерой все мои чувства обращены внутрь, в этот момент никто не может мне помочь.

- Что Вы себе представляете в такие минуты?

- Это зависит от роли. Обычно не могу спать ночью, и во время бессонницы будто бы кто-то внутри меня подсказывает решение роли, я смотрю никому не видимый фильм ... А увижу ли этот фильм, становлюсь увереннее в себе.

- Какой последний фильм Вы видели во сне?

- К сожалению, он был отрывочным, что отразилось на моей работе в “На дне” Горького. Я играла Настю, но недовольна, особенно собой. Слишком много традиций вокруг этой пьесы, да и около роли – возможно, это мне мешало.

- Поговорим о войне. Что она оставила в Вас?

- Я часто возвращаюсь к тому времени, была ребенком, а детство сильно отпечатывается в памяти. И как Вам ни покажется парадоксально, я запомнила те мгновенья, когда в нечеловеческих условиях блокады мы искали положительные эмоции.

- Что Вы имеете в виду?

- Человек склонен к самозащите, и даже в самых чудовищных ситуациях он ищет положительные моменты. Помню, например, какое бурное веселье наступало среди нас, детей, когда бабушка угощала нас чаем – кипятком с каплей лимонной кислоты! Представьте себе эту абсурдную ситуацию – блокада и трое детей, которые веселятся! Видимо, это инстинкт самосохранения.

- Как Вы лечитесь от того детства?

- Я не лечусь, даже не пытаюсь. Знаю, что только тот, что страдал, способен на мудрость душевную. Поэтому не стоит исторгать из памяти драматические воспоминания. Они особенно полезны для творчества.

- Кому сегодня Вы служите больше всего?

- Просто людям. И очень расчитываю на то, что получу от них обратно. Это такой взаимный энергетический обмен, который пополняет мои ресурсы.

- Элем Климов сказал, что Ваше воздействие на зрителей - неразрешимая загадка. Скажите честно, существует ли нечто подобное?

- Когда я вижу себя на экране, я только злюсь! Потому что знаю, что могу сыграть свою роль лучше. Кроме того, я ощущаю как театральная актриса – в театре роль постоянно видоизменяется и совершенствуется. А кинообраз, зафиксированный раз и навсегда, вызывает во мне только досаду ...

- Что случается с Вами особенно редко?

-  Особенно редко? Все же, видимо, это чувство удовлетворения. И покой – это бывает со мной очень редко.

- Каких людей Вы не любите?

- Не люблю людей, которые делают что-то приблизительно, не отдаваясь полностью, которые себя берегут и щадят. Эти люди лишены эмоций. Мне не интересны люди, которые не отдают душу.

- Есть ли что-то, что Вы не любите в советском театре?

- Мне думается, что вопреки всем предсказаниям театр не умрет никогда. Он может свернуть в сторону, иметь вершины и падения, как любое искусство, но не умрет. Гарантией тому – эмоциональность театрального искусства, им человек очищает свою душу. Но театр должен иметь статус творческого организма, а не зрелищного предприятия. Нельзя делать из театра учреждение!

- То есть, что Вы отвечаете?

- Театр не должен превратиться просто в место собрания публики. Мне это не нравится. Еще мне не нравится желание некоторых людей програмировать театральное творчество. Искусство не может быть программировано. Нельзя же сказать композитору: за этот квартал ты должен написать 3 фуги, 2 кантаты и одну симфонию... Так нельзя.

- Как Вам работалось с Тарковским?

- Это был необыкновенно интересный человек, в нем преобладал живописец, а не режиссер – он видел фильм, как картину в своем внутреннем мире, а после воплощал ее через актеров.

- Передал ли он Вам это свое видение?

- Он не рассказывал, каким именно видел образ. Он работал иначе. Для каждой роли нужна эмоция – он начинал читать мне стихи, чтобы нужная эмоция проклюнулась во мне. Так он достигал состояния, необходимого мне для роли.

- Мы уже заканчиваем нашу беседу. Какое слово святое для Вас?

- Совесть.

- Когда Вы сделали этот выбор?

- Так меня воспитали. Мне повезло и с родителями, и с педагогами; судьба распорядилась так, что рядом со мной всегда были замечательные люди.

- А когда совесть становится дефицитом?

- Когда человек начинает ощущать себя чем-то более великим, чем другие люди, тогда разболевается его совесть.

27 декабря 1987 года (печатается в сокращении)Перевела Л.Д.